fallout.ru

18. Три испытания с приходом зимы


Магические заклинания имеют разные последствия. Одни оставляют ощущение, что какой-то гигант обработал дубиной все твои кости. Другие не вызывают боли, но делают болезненно чувствительным к громкому шуму. Некоторые пробуждают неутолимое влечение; а после того заклинания, что мне довелось испытать на себе в Исгарде, я целых три дня не мог различить ни одного оттенка зеленого.

За него я заплатил магу вдвойне.

Когда я очнулся от заклинания наги, мое горло раздирало от сухости. Казалось, что какое-то взбешенное когтистое существо проползло по нему в самый низ, а теперь прокладывает путь обратно. Я ощущал щекой мраморный пол, от лежания на котором у меня затекли все мышцы; но я был жив и сравнительно здоров, что было весьма неожиданно после того, как наги превратили меня в статую.

Я сел, моргая глазами. Место, в котором я находился, было огромным и абсолютно белым, с мраморными плитами на полу, стенах и даже на потолке. Напротив меня шел ряд окон без стекол, за которыми стоял серый, унылый день; небо было затянуто рыхлыми облаками, что всегда обещают снег. Узкие мраморные скамьи стояли под окнами так, чтобы можно было присесть на них, удобно раскинув руки на лежащий за спиной подоконник.

Именно это и делал человек, сидевший там и смотревший, как я прихожу в себя.

- Ну, здравствуй, Бритлин, - произнес он, наконец.

- Здравствуй, отец, - ответил я.


* * *

Найлз Кэвендиш сильно постарел с тех пор, как я видел его в последний раз. Его темные волосы словно припорошило инеем, усы стали совсем седыми, и каждая морщинка на его лице прорезалась глубже прежнего. Их еще называют линиями смеха - судя по ним, Найлз Кэвендиш немало смеялся после того, как оставил свою жену и ребенка.

- Как себя чувствуешь? - спросил он.

- Физически или эмоционально?

- Для начала - физически.

Я пожал плечами и молча себя обругал: если я снова буду по-детски дуться от одного лишь взгляда этого человека, то перестану себя уважать. Только ведя себя, как подобает взрослому, я смогу от него отдалиться... разве не так?

- Кости целы, - ответил я. - Готов сразиться хоть с демоном преисподней.

- Моим мечом, - он взглядом указал на рапиру у меня на поясе. - Рад, что он не потерян.

- Можешь забрать, если хочешь.

Я начал расстегивать пряжку на ножнах, но он лишь махнул рукой.

- Оставь. Я не держал клинка уже лет двенадцать, еще порежусь чего доброго. Если придется поработать мечом, я предоставлю эту честь молодым.

- Тоже мне, честь, - проворчал я себе под нос. Затем спросил громко: - Может, расскажешь, что здесь происходит?

- Ты прибыл в Палаты Света, - ответил Найлз Кэвендиш. - Святая святых всего племени наг. Где-то здесь живет их верховная богиня Шекинестер, но я ее ни разу не видел. Хотя не скажу точно. За все эти годы я повидал столько змей - кто его знает, может, в одной из них и было что-то божественное.

- Мы все еще во Внешних Землях?

- Верно, - кивнул он. - Каких-то двенадцать часов от Плэйг-Морта. Как я понимаю, там наги вас и схватили.

- Ты знаешь о том, что случилось?

- О да, они мне все рассказали. Ведь они собирались убить вас, но ваша юная подруга Зирит так трогательно умоляла вас пощадить, что было решено отправить всех на суд к Шекинестер.

- С моими спутниками все в порядке?

- Насколько мне известно. Шекинестер, конечно, судит каждого по отдельности, и, может, кто-то из вашей компании уже получил приговор.

- Это все ерунда, - сказал я. - Богиня должна понимать, что мы ни в чем не виновны.

Он печально улыбнулся.

- Шекинестер не просто богиня, Бритлин. Она богиня наг. Ты можешь не совершать преступления, в котором тебя обвиняют, но это не значит, что она отпустит тебя просто так. Она взвешивает твою душу всю, без остатка; и взвешивает на своих весах. Несколько лет назад Шекинестер судила двоих, кто попал сюда после дезертирства из армии какого-то мира Прайма. Одного она убила за трусость, а другого поздравила с тем, что он отказался участвовать в бесчестной войне. Теперь понимаешь? Наверное, только бог может предугадать решения старой доброй Матери Змей, но простым смертным, как мы, они кажутся простой прихотью.

Я оглядел его с любопытством.

- Не по ее ли прихоти ты сидишь здесь и рассказываешь мне все это?

- Возможно. Ведь я еще жив, как видишь.

- Значит, ты работаешь на Шекинестер... поэтому ты и не вернулся домой?

Он быстро отвернулся и сделал вид, как будто ничего необычного в этой реакции не было, обратив взор в унылое, пасмурное небо.

- Я не работаю на богиню - я здесь на испытании, как и ты.

- Все двенадцать лет?

- Наверное... Я давно потерял счет времени. Испытания Шекинестер длятся столько, сколько ей нужно. Полагаю, сейчас она испытывает мое терпение; а может и нет, может, она перешла к новой стадии и следит за тем, как я отреагирую на твое появление. Может, ты вовсе не настоящий, а просто иллюзия, посланная надо мной посмеяться.

Я мрачно усмехнулся.

- А может, это ты иллюзия, посланная надо мной посмеяться.

Он кивнул.

- Вот как оно бывает, когда оказываешься на задворках у бога. Трудно становится во что-либо верить.


* * *

Я кое-как встал и оценил обстановку. Помещение, в котором я находился, являлось залом, что тянулся в обе стороны так далеко, насколько хватало взгляда. Похоже, это было место для прогулок вокруг более крупного здания, неизвестно насколько большого; в качестве дома богини, оно могло занимать многие мили.

За окном тихо падали хлопья снега. Удивительно, что Шекинестер допускала такую погоду - не лучший выбор для ее холоднокровных последователей. С другой стороны, несмотря на открытые окна, холода в зале не ощущалось; очевидно, богиня поддерживала во дворце нужный температурный баланс, позволяя природе самой заботиться о себе.

- Нам положено оставаться на месте? - спросил я у отца. - Или можно осмотреться?

- Делай, что хочешь, - ответил он. - Когда Шекинестер решит тебя испытать, она найдет тебя, где бы ты ни был. Но я бы отсюда далеко не уходил. - Он указал за окно. Теперь, когда я встал на ноги, стало видно, что здание окружено зимними, безжизненными садами, а за ними - густым лесом. - Там, среди деревьев, бывает всякое, - произнес отец. - Повезло, что наги дотащили тебя до самого зала. Если бы они бросили тебя в лесу, ты превратился бы в чей-нибудь ужин.

- Я останусь внутри, - заверил его я. - Просто захотелось немного размяться.

- Другими словами, ты хочешь от меня отделаться?

- Можешь пойти со мной, если хочешь.

Отец должен был понимать, что я предлагаю это лишь из вежливости, однако, он встал со скамьи и смахнул с плеча несколько случайно залетевших снежинок.

- Только после тебя, сын, - сказал он и неопределенно махнул рукой, предлагая мне выбрать дорогу.


* * *

Несколько минут мы шли в полной тишине. Учитывая, как мало менялась обстановка, с таким же успехом можно было шагать на месте. Стены и пол оставались мраморными, плиты были похожи друг на друга, как две капли воды. Пейзаж за окнами представлял собой все те же сады и деревья, на которых медленно собирался снежный покров. Они не приближались, но и не удалялись.

Наконец отец промолвил:

- Они называют это место Залом Испытаний. Сегодня, видимо, испытывается предел нашей скуки.

- Ты же сказал, что Шекинестер испытывает твое терпение?

- Все может быть.

Отец усмехнулся и продолжил прогулку. В детстве, я помню, он всегда шагал с грацией тигра: мастер меча, герой отчаянных предприятий, легенда Сигила и многих других уголков мультивселенной. Теперь он еле переставлял ноги по мраморному полу, и я был вынужден замедлить шаг, чтобы отец за мной поспевал.

Через несколько минут я прочистил горло.

- Ты так и не спросил меня о матери.

- Нет. Не спросил.

- Мучает совесть?

- Бритлин, - вздохнул он, - я был похищен. Я сделал что-то, что привлекло внимание Шекинестер, но что именно, я так и не знаю. Однажды ночью прямо из ниоткуда появились пять наг. Они сковали меня парализующими заклинаниями и притащили сюда. Понимаю, что вы пережили, когда я не вернулся домой, но я не мог ничего сделать.

Несколько секунд я не отвечал. Затем произнес:

- С мамой все хорошо, но она не выходит из дома.

- Так было еще до того, как я ушел.

- Если бы ее муж был рядом, чтобы помочь...

- У Анны есть взрослый сын, - прервал меня он. - Что я могу такого, чего не в состоянии сделать ты?

- Я старался, как мог, - отрезал я. - Я знаю, что это все из-за ее отца, но ты тоже хорош: только и делал, что забивал ей голову всякими ужасами, что тебе приходилось встречать...

Отец посмотрел на меня с непонятным выражением лица. И, наконец, промолвил:

- Она и так знала, что мир полон ужасов, Бритлин; а я рассказывал ей о том, что эти ужасы можно преодолеть.

- Ты мог быть с ней рядом вместо того, чтобы ввязываться в эти бесчисленные авантюры...

- Но она сама этого хотела! - вскричал он. - Бритлин, Анне хотелось, чтобы я уходил из дома, - добавил он тихо. - Она старалась быть хорошей женой, но в глубине души боялась меня, как боялась всех, кроме тебя одного. Когда я заходил в ее комнату, она... она вся напрягалась, как испуганный кролик. Она изо всех сил пыталась это скрывать. Порой я слышал, как она повторяет: "Он меня спас, он меня спас, он не такой как все". Но ей всегда становилось легче, когда меня не было дома.

- А когда ты спал с другими женщинами, ей тоже становилось легче?

- Да, Бритлин, тоже, - он с грустью провел пальцами по волосам. - Эта сторона супружества была свыше ее сил. Но ей невыносима была мысль, что из-за нее мне придется жить, как монаху. Для нее было большим облегчением, когда я проводил время с другими женщинами; она была рада, что я не лишен... хоть этого.

- Уверен, такой расклад тебя вполне устраивал. - Я не оставлял ему времени на сомнения.

- Анна потакала мне снова и снова, - ответил он, - и, казалось, что она искренне рада, когда я... Бритлин, я человек не распутный, но в жизни бывает так, что страсть побеждает. Когда твое сердце полно торжества или одиночества, и ты видишь перед собой жаждущую любви женщину... скажи, сможешь ли ты устоять?

- Нет. Но я никогда не был женат. И у меня никогда не было сына... или дочери, как это теперь выясняется.

Он удивленно посмотрел на меня.

- О чем ты?

- Ты не говорил ни одной женщине, что тебя зовут Руди Лиагар? Женщине тифлингу?

Он ничего не ответил. Я и так видел, что ответ этот - да.

- Она родила от тебя ребенка, - сказал я. - Дочь, которую назвала Ясмин... и которая, возможно, ждет приговора Шекинестер в это самое время, пока мы тут разговариваем. Наги схватили ее вместе со мной.

Он закрыл глаза и опустил голову.

- Теперь я знаю, что ты всего лишь иллюзия, посланная надо мной посмеяться. Дочь? У меня есть... дочь?

- Сдается мне, да.

- Как она выглядит? - спросил он. - Она... да неважно!

Не дожидаясь моего ответа, отец подбежал к ближайшему окну и перемахнул через подоконник. Он тяжело приземлился на землю, упав в снег на колени, затем быстро поднялся и, пошатываясь, побежал через сад. Его дыхание вырывалось облачками пара, сапоги облепило снегом. Он бежал неуклюже, как будто не делал этого уже очень давно.

Как будто он стал старым.

Конечно, я понял, что ему известно, где могут держать Ясмин... и что он бежит к ней или к кому-то, кого можно попросить за нее. Это не имело значения, я все равно не мог заставить себя побежать вслед за ним, хотя легко мог догнать отца с его неловким стариковским бегом. Отчасти я был доволен, что мне наконец-то удалось его уязвить; с другой стороны - сгорал со стыда.

Через минуту он исчез за частоколом кедров. Больше я его не видел.

Его следы уже стали скрываться под неторопливо падающим снегом.


* * *

Немного погодя я двинулся дальше. Если бы я остался стоять, глядя, как уныло падает снег, то не сдержал бы слез. В первом снеге всегда есть что-то печальное; вот и все, что я сейчас чувствую, сказал я себе.

С каждым шагом я прокручивал в голове беседу с отцом... наш первый разговор с тех пор, как он исчез двенадцать лет назад, и наверное первый в его и моей жизни. На языке вертелась сотня невысказанных вопросов: все негодование, отказавшееся принять разумное выражение. Я знал, что я прав - он был мне плохим отцом и еще худшим мужем для моей матери - но, произнесенные вслух, мои доводы звучали детскими и нелепыми. И в этом тоже была его вина: его благородство принижало меня до статуса хнычущего юнца.

А снег все падал и падал. Зал ничуть не менялся: белый пол, белые стены, белый потолок. Внезапно гнев на отца вылился в злость на эту убаюкивающую обстановку, и я закричал:

- Ну, хватит, довольно! Где здесь выход?

Ответом была тишина, эхо моего голоса поглотил снег.

Может, просто взять и выпрыгнуть в сад, за окно? Но если это скучное однообразие и есть испытание Шекинестер, столь очевидный выбор не станет умным решением. Возможно, тут есть скрытый выход, какая-то потайная дверь, которую надо найти... а может, этот невыразительный зал - всего лишь иллюзия, которую я могу разорвать силой воли.

- Ладно, - сказал я в пустоту. - Вы хоть понимаете, что связались с Сенсатом?

Шекинестер должна знать, из какой я фракции; неизвестно, как глубоко в душу могла заглянуть богиня, но не надо быть всеведущим для того, чтобы заметить печатное кольцо на моем пальце. Может быть, это испытание должно проверить, насколько хороший из меня Сенсат? Или она все устроила так, чтобы заморочить Сенсату разум?

Скоро я это выясню.


* * *

Шаг первый: разметка территории. Я выпрыгнул в сад и расчистил снег, чтобы набрать две пригоршни земли. Какая-то ее часть потерялась, когда я влезал обратно, отчего на штанах у меня появились грязные пятна; но я все же справился и разместил одну горсть на безукоризненно чистом мраморном полу.

- Отправная точка, - сказал я, ни к кому не обращаясь.

Следя за землей, я прошагал по залу около ста пятидесяти ярдов, пока бурая кучка не стала с трудом различаться на белом фоне. Глянув в обратную сторону, никакой кучки я не заметил. Это обнадеживало: никогда не знаешь, что обычный и с виду прямой коридор не закольцован при помощи магии. Конечно, такая вероятность не исключена, если протяженность кольца свыше трехсот ярдов, но интуиция подсказывала, что мне не придется уходить так далеко, чтобы найти выход отсюда. Я еще раз наклонился и высыпал вторую горсть, отметив ей границу района моих поисков.

Примерно весь следующий час я обследовал стены, пол и потолок между двумя моими отметками в поисках мельчайших неровностей, простукивая каждую плитку, ощупывая и нажимая в попытке отыскать хоть малейший признак пошатывания. Ничего подобного не обнаружилось. Тот, кто построил этот дворец - сама Шекинестер или ее почитатели - совершил настоящий строительный подвиг.

Когда поиски привели меня к начальной отметке, я повернул обратно, на сей раз осматривая окна и скамьи под ними. Сделанные из цельных мраморных плит, скамьи были слишком тяжелыми, чтобы ворочать их, не рискуя получить грыжу; я решил, что не буду пытаться их двигать без крайней необходимости. Пришлось ограничиться минутной проверкой каждой скамьи и пола под ними в надежде отыскать хоть что-нибудь... но опять я не находил ничего, кроме полного отсутствия царапин или дефектов. Когда я добрался до второй отметки, я уже знал, что здесь нужен другой подход.

Если подумать: Шекинестер - королева наг. А что мне известно о нагах? Змеиный народ: рук у них нет, ног тоже. Могут творить заклинания. Я этого не могу, стало быть, если для выхода отсюда требуется колдовство, шансов у меня нет. Играя со смертными, боги редко бывают честными, но я не думал, что Шекинестер устроила мне испытание, которое невозможно пройти. Иначе в чем ценность подобного развлечения?

Наги... змеи... скользящие по земле с дрожащими раздвоенными языками...

Хм.

Я лег на живот и высунул язык. Как я рассказывал Зирит, в Сигиле, среди Сенсатов у меня осталась пара знакомых наг. Они всегда кичились повышенной чувствительностью вкусовых рецепторов. Наги способны чувствовать вкус по воздуху, как ищейки - различать запахи; с помощью раздвоенных языков они могут даже определить направление - когда на левом кончике языка вкус сильнее, чем на правом, они понимают, в какой стороне источник. Почувствую ли я теперь какой-нибудь вкус? Есть какая-то легкая горечь. Я принюхался и вскоре понял, что ощущаю кучку земли, которую поместил перед собой для отметки. Я пополз в сторону, довольный тем, что хоть что-то могу обнаружить. Через несколько ярдов вкусо-запах земли исчез, и я взялся за дело как следует, начав изучать мир по-змеиному.

Итак, ползу на животе. Высовываю язык. И принюхиваюсь ко всему, что не похоже на запах моего пота. Со стороны я, наверное, выглядел по-дурацки, но мне показалось, что это лишь к лучшему: если Шекинестер относится к "ходячим" с таким же презрением, как нага в часовне, мои неловкие действия ее позабавят. Они только потешат ее чувство собственного превосходства.

Она же была богиней. В этом-то все и дело.

Первые несколько ярдов я держал язык высунутым, полагая, что так у меня будет больше шансов что-то заметить. Однако на воздухе он высох уже через минуту и стал как осенний листок, такой же сморщенный и неживой. Тогда я поменял тактику и стал высовывать язык лишь на пару секунд, а затем прятал его и прислушивался, какие привкусы он смог уловить... как дегустатор, смакующий марочное вино в поисках фруктового послевкусия.

И к своему удивлению я кое-что обнаружил.

Надо ли благодарить за это мою повышенную, как у всех Сенсатов, чувствительность? Или Шекинестер усилила вкус, чтобы дать слабым органам чувств "ходячего" шанс побороться? Так или иначе, через каких-то пять минут пресмыкания я уловил, что в воздухе явно повеяло апельсинами. Я принюхался... нет, это был не запах, а вкус. Хороший знак: я почуял вкус магии.

Извиваясь, я прополз еще пару футов и снова попробовал воздух. Привкус апельсинов ослаб. Неужели мои рецепторы притупились? Я вернулся назад и обнаружил, что вкус так же силен, как и в первый раз. Отлично, я напал на след.

Лижу воздух. Ползу к окну... вкус ослабевает. В другую сторону... вкус становится все более четким, терпким и кислым, как будто апельсины еще совсем зеленые. У самой стены мой язык закололо так, словно я лизнул дубильное вещество: чистый апельсиновый экстракт, едкий и неприятный. Он так обжигал полость рта, что слезы наворачивались на глаза, а из носа текло ручьем.

Вот если бы от него еще и в ушах звенело, получился бы полный набор ощущений.

Мой нос коснулся стены, и неожиданно вкус пропал. На мгновение мне показалось, что мой язык не выдержал такого наплыва горечи и отключился, однако, лизнув пальцы, я почувствовал соленый привкус пота. Я попробовал стену еще раз - абсолютно ничего.

Хм.

Для проверки я провел языком по полу. Он был теплый, возможно из-за источника тепла, который создавал в зале условия, более комфортные, чем в зимнем саду. Плитка отдавала пылью с легким минеральным привкусом мрамора.

С виду стена ничем не отличалась от пола - оба из чистого белого камня. Но у нее вообще не было вкуса. Я лизнул стену на пару панелей ниже. Эти плитки были больше похожи на пол, теплые и со вкусом пыли. Но на первом участке стена по-прежнему распространяла сильный вкус апельсинов, но при этом оказывалась безвкусной, стоило мне коснуться ее языком.

Не иначе как все дело в магии. Часть стены была иллюзией, способной обмануть зрение и осязание, однако не предполагавшей провести каждое из пяти чувств. Апельсиновый след приводил ползущую по залу змею прямо к этому месту, а ее язык подсказывал, какие из плиток ненастоящие.

Я снова лег на живот, закрыл глаза и высунул язык. Ползя вперед дюйм за дюймом, я все ждал того момента, когда уткнусь языком в стену.

Но этот момент так и не наступил. Иллюзия сдалась, бесплотная как туман... и когда я снова открыл глаза, я был уже не в мраморном зале. И был не один. Надо мной возвышался высокий, мускулистый кентавр.

- А, - произнес он, - я вижу, что вы рисуете.


* * *

- Я не...

Голова моя закружилась, и на мгновение на меня навалилась тьма. Затем мир снова собрался в фокус: шумный мир, полный существ, беседующих друг с другом и просто томящихся в очередях. Я стоял за своим мольбертом с кистью в руке... а вокруг меня самодовольно гудел Городской Суд Сигила.

- Бардак и суету, что в этом городе зовутся правосудием, - продолжил кентавр. - Арестанты, ковыляющие в цепях. Сутяги, глядящие друг на друга в ожидании начала процесса...

Он продолжал бубнить, но я не обращал внимания. Вся эта сцена, несомненно, была иллюзией. Даже если Шекинестер магически перенесла меня в Сигил, Городской Суд не должен был выглядеть так безмятежно. К этому времени Законники могли отскоблить от пола трупы сгоревших, но уйдут еще многие месяцы, чтобы убрать черные пятна, и куда больше, чтобы выветрить запах горелого мяса.

- Каков же ваш замысел, молодой человек?

- Замысел? - переспросил я, сбросив оцепенение.

- Что вы задумали отразить в этой картине? Закон, угнетающий...

Я схватил его за плечи.

- Закрой трепальник! Ты просто иллюзия, вот и все. Все это долбаная иллюзия!

- А... ну, это интересная мысль, - ответил он, рассудительно кивнув. - Конечно, не очень оригинальная, но зато сколько в ней пищи для размышлений. Может ли наша жизнь быть простой фантазией какого-то выдумщика? Что если мы - всего лишь плод чьего-то бурного воображения? Я аплодирую вам, молодой человек. Именно к таким областям и должно обращаться Большое Искусство...

Я отключился от его болтовни. Не время было думать о Большом Искусстве; самое время было заметить, как Беловолосый Петров и пара его друзей входят в ротонду Суда. Это трио снова было переодето стражей Гармониума... а на поясе у них висели три блестящих рубинами огненных жезла.


* * *

Но ведь все было не так: поджигатели пришли позже, примерно через полчаса после того, как я отделался от кентавра. Тогда со мной был Иезекия - Иезекия, который телепортировал меня прочь от огненной смерти. Сейчас слишком рано, этого Простака нигде нет... а Петров уже движется к центру ротонды.

Как же быть? Рапира моя исчезла - в тот день в Суде я был без нее - а без оружия с фальшивыми стражами ничего не сделать. Все трое - один здоровее другого, и легко справятся со мной в кулачном бою. Даже напав внезапно, я в лучшем случае смогу свалить одного, прежде чем остальные изжарят меня до самых подметок. У парадного входа стояла пара настоящих стражей Гармониума, но мне от них не было никакой пользы. Если я и успею до них добежать и уговорю помочь, мы вряд ли подойдем к поджигателям незаметно. Увидев, как мы приближаемся, Петров и его люди откроют огонь.

Конечно, еще было время сбежать, броситься в ближайший коридор и затеряться среди кабинетов Законников до того, как начнется бойня. Я даже думал остаться на месте, ничего не предпринимая - ведь это была иллюзия, вызванная Шекинестер, чтобы испытать меня? Я мог сжать волю в кулак и не обращать внимания на огонь... но как можно не обращать внимания на крики горящих людей? Пронзительный визг, вырывающийся из глоток, которым уже не издать иных звуков...

Нет. Есть звуки, от которых не закрыться никакой силой воли. И есть моменты, когда ты вынужден сражаться лишь тем, что имеется под рукой.

Я схватил кусок угля из коробки с моими рисовальными принадлежностями. * * *

Верхняя часть холста была занята лепниной, но нижние две трети по-прежнему оставались нетронутыми. Только там я мог нарисовать свой рисунок. На мгновение закрыв глаза, я мысленно представил образ, воссоздавая в голове все подробности. На детали не было времени - всего тридцать секунд на набросок, содержащий послание, столь действенное, что остановит руку убийцы.

Сделав глубокий вдох, я принялся рисовать.

Контуры человека. В руке короткий скипетр. Лицо; лицо Петрова. Мне некогда было выводить каждую черточку, но я все же смог изобразить человека, агонизирующего от боли.

Пламя Разумертвителя, пожирающее плоть Петрова.

Риви, самодовольно улыбающуюся при виде его мучений.

Это был всего лишь набросок, размашистые линии, острые углы... тем не менее, я знал, что именно я рисую, ясно представляя это в голове. Машинное отделение Стеклянного Паука и Петрова, сломленного волей Риви, заставившей его держать Разумертвитель в объятой огнем руке.

Никаких мелочей и подробностей. Моя работа мало напоминала рисунок, это была аллюзия ужаса и страданий. Кому-то она могла показаться беспорядочной мазней, но я видел в ней самую достовернейшую из картин.

Я передал не образ, но суть. Только бы это увидел Петров.

Я сорвал холст с мольберта и поднял его над головой. Фальшивые стражи собрались в центре зала, незаметно вынимая жезлы. Я двинулся к ним с поднятыми руками, и люди, взглянув на дрожащий над моей головой эскиз, стали передо мной расступаться. У каждого, кто его видел, широко раскрывались глаза. Многие открывали рты. Некоторые даже забегали вперед, чтобы посмотреть на рисунок еще раз. Кентавр, стоявший уже на противоположной стороне зала, прищурившись, вгляделся в холст и тихо зааплодировал.

Шум толпы изменился по всей ротонде. Многие теперь молчали и просто смотрели. Те, кто не мог увидеть рисунок, стали шептаться, спрашивая друг у друга, что там такое. Стражи Гармониума у парадного входа шагнули внутрь, потянувшись к рукоятям мечей: они, конечно, заметили наступившую тишину и посчитали, что она может означать неприятности.

Петров и его бандиты тоже это почувствовали. Они раздались в стороны, резко взяв жезлы наизготовку. Стражи у входа шумно втянули воздух, оценив смертельную опасность сложившейся ситуации. Если они бросятся вперед, могут погибнуть сотни невинных. Какой бы твердолобой ни была стража Гармониума, эти двое ясно отдавали себе отчет в своих действиях. Они застыли с мечами в руках, в их глазах горел гнев; сейчас для них лучше было сдержаться, чем доводить дело до массового убийства.

- Никому не двигаться, - приказал один из настоящих стражей. - Всем сохранять ангельскую осторожность.

Ближайший бандит криво усмехнулся и поднял жезл, но я закричал:

- Петров!

Беловолосый обернулся ко мне.

Он скользнул взглядом по моему лицу, ничем не показав, что узнал меня. Затем посмотрел выше, на холст, что я держал над головой, и прищурился.

- Это еще что такое? - резко сказал он.

- Смотри, - ответил я. - Это твое будущее. Если ты используешь эти жезлы, если ты продолжишь работать на Риви, твое будущее станет таким.

Он презрительно усмехнулся, но не оторвал глаз от рисунка. Я подошел ближе, чтобы ему было лучше видно. В зале никто не шелохнулся, не зашептался, не шаркнул ногой или попытался достать оружие.

- Ты же видишь, что это реально, - сказал я Петрову. - Это не плод моего воображения, я это видел. Смотри. Ведь ты знаешь, что это означает.

Выражение его лица почти не изменилось - только губы чуть сжались, да слегка прищурились глаза - но я заметил тот миг, когда моя картина вспыхнула у него в голове. Он увидел себя в огне, увидел, как смеется Риви... и понял, что это правда.

Петров медленно выдохнул.

- Идем, парни, - сказал он, даже не взглянув на своих подельников. - Прыгаем.

- Но мы не...

- Я сказал, прыгаем.

Нарочито неторопливым движением он сунул руку под рубаху и вытащил золотой амулет, висевший на шее. Его взгляд был прикован к моему наброску. Он поднес амулет к губам и на мгновение замер. На какую-то долю секунды Петров опустил глаза и кивнул в мою сторону. Затем он поцеловал амулет, и все три поджигателя исчезли в серебристом мерцающем сиянии.

Сияние ширилось дюйм за дюймом, охватывая стоявших поблизости очевидцев, все еще застывших от шока; скользнуло по двум стражам Гармониума - один стиснул зубы из-за того, что преступникам удалось уйти, другой заметно расслабился. Оно все росло и росло, растворяя в себе гобелены, которыми были увешаны стены, корнугона, дэва... до тех пор, пока в нем не исчез весь зал с лепниной, толпой и каменным полом. Меня окутало мягким вибрирующим светом, теплым и согревающим.

Из мерцающего сияния, ступая рука об руку, вышли мой отец и Ясмин.


* * *

- Так ты нашел ее, - сказал я отцу.

- Это она искала меня, - ответил он.

- Одно из маленьких испытаний Шекинестер, - пробормотала Ясмин. Я ждал, что она скажет дальше, но ее стиснутые зубы говорили о том, что у нее нет намерения что-либо объяснять.

Отец тоже заметил, как помрачнело ее лицо. Он приобнял Ясмин за плечо и сказал:

- Все позади, девочка моя. И я могу рассказать кое-что, что тебя обрадует.

Она освободилась от его руки.

- Что?

- Бритлин, - обратился он ко мне, - Ясмин рассказала, что вы... что между вами двоими...

- Инцест, - сказал я. - Не это ли слово ты ищешь?

- Да, именно об этом вы думаете, - кивнул он, - но вы можете забыть о нем.

- Я не могу, - сказала ему Ясмин, в ее голосе слышались жесткие нотки. - Не могу... если бы только Бритлин не был мне братом.

- Но он и не брат тебе.

Ее глаза сузились.

- Значит, ты все же не мой отец?

- Я могу быть твоим отцом, Ясмин. Но знаю, что не отец ему.

Его палец указывал на меня.


* * *

- То есть как? - удивился я. - Я же знаю, что ты мой отец.

- Нет, Бритлин.

- Ты лжешь, - выпалил я.

- Бритлин, - мягко сказал он, - ты знаешь, каково приходится твоей матери. Неужели ты и вправду считаешь, что она позволила мне до себя дотронуться? Хотя бы раз? Я не твой отец, мальчик мой. Среди тех женщин, что затаскивали меня к себе в постель, никогда не было твоей матери.

- Но кто же тогда мой отец?

- Герцог Урбин, конечно, родной отец Анны. Она была беременна, когда я ее нашел. Только поэтому он и позволил мне ее забрать. Ему хотелось выдворить Анну с Аквилуна прежде, чем соседи заметят, что она в положении. Всем сразу стало бы ясно, кто отец ребенка. Есть преступления, от которых даже герцог не может уйти безнаказанным. Он сам провел свадебную церемонию, а потом отправил меня с Анной назад в Сигил, подальше от чужих глаз.

Сердце замерло у меня в груди.

- Значит, я был...

- Да, ты и был тем ребенком. И хотя в тебе нет моей крови, я пытался стать тебе отцом. Сначала ради Анны, потом ради тебя. Мне нравилось иметь сына, Бритлин. И мне нравится, что у меня есть дочь, - он улыбнулся Ясмин. - В вас двоих течет разная кровь. И ничто не стоит между вами.

Мне захотелось присесть. Но нигде не было стульев, лишь серебряный свет, мерцающий и всеобъемлющий, как будто мы стояли, полностью отрезанные от остальной мультивселенной. После стольких обид на отца... выходит, что он им и не был. Он был просто героем, который спас мою мать, как спасал всякого, кто попадал в беду. Он женился на ней, потому что этим мог ей помочь; поддерживал меня на протяжении всего детства, потому что это являлось благородным поступком. Как я могу теперь на него обижаться? Одним своим признанием он избавил меня от бремени быть достойным ему... не говоря уже о данной им свободе любить Ясмин.

Боги, как ловко все обернулось.

Ясмин шагнула вперед, на лице ее сияла улыбка. Она протянула руки, чтобы обнять меня за шею, но я сказал:

- Нет.

- Что "нет"? - переспросила она.

- Все, - я убрал ее руки. - До чего же все складно выходит.

- Ты о чем? - ее улыбка погасла. - Чего ты ведешь себя как болван?

- Мой отец, - сказал я, указывая на него. - После двенадцати лет он появляется здесь, в Палатах Света, и у него есть объяснения для всего: почему он не вернулся назад, почему моя мать должна быть счастлива, когда он путается с другими женщинами. Он даже говорит нам, что мы можем спокойно любить друг друга, если хотим. Разве не ловко? И как правдоподобно. Один небольшой секрет разгоняет все сомнения.

- Но я отказываюсь этому верить, - продолжил я. - Я отказался бы, услышав это в Сигиле, и уж тем более отказываюсь верить этому здесь, в Зале Испытаний. Найлз Кэвендиш - мой отец. Это знание спрятано глубоко в моем сердце, и даже все воды Стикса не смогут вымыть его оттуда. Хотел бы я стать сыном кого-нибудь другого, но нет - такого выбора у меня нет. Нет его и у Шекинестер.

Я взмахнул руками, изгоняя людей, стоящих напротив.

- А теперь возвращайтесь к своей богине. Скажите ей, что я сын своего отца. Не буду говорить, что мне от этого легче, но хватит уже отрицать правду.

Они оба открыли рты, словно собираясь возразить, но не вымолвили ни слова. Наверное, выражение моего лица сказало им, что спорить нет смысла. На мгновение они обменялись взглядами... и затем мой отец растаял, рассыпавшись на искорки цвета меди, дождем упавшие наземь.

- Иллюзия. Ну конечно, - пробормотал я и обратился к Ясмин: - Его здесь никогда и не было?

- Когда-то давно он посетил наш двор, - пришел мне ответ. - Но теперь он в других краях.

Это произнесла не Ясмин - голос был женский, но более глубокий и невероятно древний. Никогда человеческое горло не издавало звука такой сдержанной мощи. Все тело Ясмин вмиг вспыхнуло белым светом, столь ослепительным, что мне пришлось отвести взгляд. Ее образ утончился и вытянулся, обвивая меня спиралью, пока я не оказался в объятиях змеи из белого огня. Ее хвост продолжал удлиняться, окружая меня все более широкими кольцами. В лицо ударило нестерпимым жаром, но я все же умудрился вымолвить:

- Шекинестер?

- Всего лишь одна из Ее дочерей, - ответила пламенеющая змея. - Ты прошел испытания нашей Матери. Будь доволен.

- А что с моими друзьями?

- Их тоже испытывают. Слабые потерпят неудачу.

- Я хочу им помочь.

- Ты не можешь этого сделать. Здесь всякая душа одинока.

Пылающее лицо наги находилось так близко и было таким ослепительно ярким, что я не мог разглядеть ни единой его черты. Ее голова метнулась ко мне со скоростью нападающей змеи, но вместо укуса я почувствовал на своей щеке огненный поцелуй. Свет брызнул во все стороны... и вдруг я оказался в центре большого каменного зала с высоким потолком и полным отсутствием какого-либо убранства.

На все помещение был единственный источник света - столп белоснежного пламени, горящего в самом сердце зала. Я стоял у основания пролета из низких каменных ступеней, что вели к огню, словно путь, восходящий к святыне.

Вокруг меня, занимая весь зал от стены до стены, стояла армия нежити. Обычные зомби, кожа у которых висела кусками. Вечно ухмыляющиеся скелеты. Мутное сборище призраков, привидений и навий, плотное, как полуночный туман. Вампиры, мертвенно бледные, с гипнотическим взглядом, стояли рядом с личами, чьи костлявые пальцы сверкали тяжелыми драгоценными перстнями. И конечно, вперемешку с этим мрачным сообществом, стояли умертвия со зловещим огнем в глазах.

Моя рука рефлекторно дернулась к поясу. Я коснулся отцовской рапиры, вернувшейся ко мне после того, как закончились все испытания, но позволил своим пальцам расслабиться и не стал ее вынимать.

- Ну ладно, - обратился я к сборищу. - Поднимите руки те, кто чувствует себя так же неуютно, как я.

Мне показалось, что один зомби поднял руку, но, наверное, это был всего лишь мышечный спазм.


* * *

С треском костей и шумом доспехов из первого ряда стражей выступил рыцарь смерти. Он носил кольчугу, поверх которой был надет плащ, когда-то безупречно белый, но теперь покрытый черными пятнами плесени, скрывавшими герб, за который этот рыцарь сражался при жизни. Одна из глазниц его черепа была раздроблена, вероятно, из-за смертельного удара булавой, отправившего этого некогда благородного воина к тяготам послежизни.

Когда рыцарь заговорил, от звука его голоса дохнуло холодом опустевшего морга.

- Теперь, - произнес он, - ты должен войти в Свод Огня.

- Свод Огня? - я глянул через плечо на столп пламени. - Вон того огня?

- Легкие испытания окончены, - сказал рыцарь. - Теперь тебя ждет очищение.

- Если ты имеешь в виду кремацию, то лучше я воздержусь.

- Пламя не опаляет того, кто верен себе. Оно очищает. Оно восстанавливает. - Рыцарь повернул голову в сторону света. - Я бы и сам вошел в него, если бы мог.

Я сделал жест рукой и сказал:

- Милости прошу. Я даже уступлю свою очередь.

Меч рыцаря вылетел из ножен так быстро, что его движение слилось для меня в одно размытое пятно. Острие меча указывало прямо на мое горло.

- Поберегись, - прошептал рыцарь. - Поберегись, чтобы твой дерзкий язык не привел тебя на тот путь, которым пришлось пройти мне. На то воля Шекинестер, чтобы ты вступил в это пламя. Если ты бросишь вызов богине... впрочем, я не дам тебе этого сделать. Пусть проклят я, но тебе не позволю испытать такого проклятия.

Он сделал шаг вперед, и я был вынужден отступить, поспешно пятясь от его меча. Лезвие клинка поросло черными пятнами, похожими на те, что покрывали плащ рыцаря - грибковая гниль, результат разложения тела, которому давно положено было вернуться в землю. Я бросился в сторону бреши в переднем ряду чудовищ... но это место со стоном занял возникший из ниоткуда молочно-белый фантом.

- Бежать некуда, смертный, - промолвил позади меня рыцарь. - Шекинестер желает, чтобы ты вошел в огонь. Кем бы мы ни были при жизни, отныне мы в ее власти. Она дала нам избавление от мучительного безумия, которому подвержены такие как мы. В благодарность за это, мы исполняем ее волю в пределах этого зала.

Я оглядел гниющее сборище. Их лица не выражали ни гнева, ни сожаления, этих великих мук, на которые обречено большинство живых мертвецов. Я видел в них лишь решимость, стремление выполнить свой долг перед Шекинестер и ее пламенем.

- Ну, хорошо, - пожал я плечами. - В огонь так в огонь.

Небрежно махнув рыцарю, я взбежал по ступеням и прыгнул в самое сердце огня.


Rambler's Top100 Service